— Да что ты знаешь про бессонницу, тетка, — провор чал старик сквозь сжатые зубы. «Да-да, — откликнулся голос из радиоприемника, — вы, конечно, привыкли, что бессонница — враг, с которым нужно вступить в бой. Но, — голос взмыл вверх и взял драматическую паузу, — что если посмотреть на бессон ницу парадоксально?!»
— Это как же понимать? Что значит ПА-РА-ДОК-СА-А А-А-ЛЬНО? — передразнил старик.

«А вы представьте, что бессонница вовсе не враг ваш, а самый нежный и милый друг, — невозмутимо продол жал голос, — может быть, даже возлюбленная? Тот, кого ждешь, о ком грезишь, при чьем имени на душе становится тепло и светло…»

Старик крякнул.
— Ну-ну, ты еще скажи, что осенняя простуда и февральская хандра — мои возлюбленные.
«И что же конкретно вы предлагаете?» — голос ведущего ворвался в эфир.
«М-м-м, ну… Это, собственно… не я предлагаю, — стушевался женский голос, — а вот Виктор предлагает, Франкл. Де-реф-лексию и парадоксальную интенцию».

«Да-да, мы все понимаем, Изольда Прокофьевна, вы
профессионал, к.п.н., PhD и т.д., и т.п. Но нельзя ли ближе
к делу? Вот представьте себе: человек лег в кровать и
не может уснуть, и что же конкретно ему делать? Как
любить эту вашу бессонницу?»
— Да, как? Что конкретно делать? — старик возму-
щенно заерзал на кровати.
«П-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Щ-Щ-Щ-Ц-Ц…»
Дормидонт хлопнул по радиоприемнику, и тот четко
и ясно проговорил: «Дорогие радиослушатели, мне тут
подсказывают, что пришло время музыкальной паузы. Не
переключайтесь».
— Да что ты будешь делать! — старик нервно сжал
кулаки. — Всегда на самом интересном месте!

«На границе стран, историй,
На коленях мам
Мы устроились спать.
Мы доверили снам бежать вперед,
Никого не осталось, кроме тебя, меня…» — запело
радио ангельским голосом артиста Сироткина.

Старик встал, дошел до кухни и уставился на гору
грязной посуды. Он повернул кран, подставил руки, те-
плая вода полилась на сухую, сморщенную кожу, мелки-
ми брызгами заколола щеки. Дормидонт намочил губку,
вспенил мыльный раствор и принялся за сковородки.
Через четверть часа первый рассветный луч упал на
последнюю грязную чашку. Старик улыбнулся и почув-
ствовал тепло в груди. Он вспомнил, как жена убеждала
его, что грязная посуда в раковине создает уют, а в его
любимом порядке нет никакой поэзии.

— Ты только посмотри на этот великолепный бардак:
посуду, тряпки, тапки и…
— Грязную чашку с плесенью?
— Да, на грязную чашку с плесенью. На нее тоже.

Она звучит, как история, возможно, сказка или роман.
Можно представить, что здесь были гномы и пили пиво.
Или уставший сотрудник банка капнул остатки заварки и
залил их теплой водой. Получился чай пивного цвета. А
что за история скрывается за чистым полом? Это просто
история про уборку.

Дормидонт словно наяву увидел, как она рассуждает
про посуду и смеется. Он зажмурил глаза, опять заиграли
скрипки, и слезы потекли из глаз старика.

— Папа, папа, просыпайся, — дочь тронула его за плечо, и старик открыл глаза. — Я звонила, но ты так крепко спал, — она улыбалась. Ее звали Соня. Она могла заснуть в любом месте и в любое время. Он ужасно завидовал ей теперь. — Я открыла своим ключом. Пойдем чай
пить? Мы с Петькой торт привезли, — она помахала цветной коробкой.
— А я и не заметил, как уснул, — улыбнулся ей Дормидонт. Он встал, поплелся на кухню. На столе стояла чашка с мутной желтоватой жидкостью.
— Что это у тебя, дедуль, ого! — внук Петька пританцовывал вокруг стола. — Плесень! Вот это здорово, давай в микроскоп будем рассматривать?
— Конечно, давай!

***
У старика было три дочери: Люба, Соня и Аня. Люба всегда была влюблена. Она оказалась на другом краю материка в то утро. Там только начинался вечер, и двое
молодых людей встретились, чтобы отправиться гулять, танцевать, пить чай, вино или кофе. И — возможно? — в
конце концов, влюбиться.
— Пойдем, я знаю место, — сказала Любовь.

Григорий вслушался в ее голос и вспомнил, что, когда она впервые заговорила, он еще не осознал произошедшего. Только гораздо позднее, утром, он проснулся и подумал о ней, вернее, вспомнил о глубоком звуке ее голоса. За время сна молодой человек прошел долгий путь: от мелодии голоса к чувству. Маленьким мальчиком Гриша волновался — сможет ли
узнать это чувство и расспрашивал у взрослых, как они поняли, что это — оно? Но в то утро он сразу узнал его, это чувство, про которое когда-то спрашивал: «Как я пойму, что полюбил? Как узнаю любовь?»

Они месили ногами снег большого города, шли вдоль дороги, перекрикивали шум машин, уворачивались от снега, падающего с крыш.

«Раз, два, три, четыре, ребята, не вертитесь», — на секунду подростки в одинаковых оранжевых шапках, как вода, просочились между ним и Любовью, из маленького ручья превратились в реку. В эту секунду он испугался, что потеряет ее. И сердце перестало биться. Повисла пауза, внутри поднялся гул. «Дети, за руки же возьмитесь, я сбилась! Ну?! Раз, два, — Петр, встань же ты вот здесь, перестань бегать. Так, теперь вас больше, чем нужно...» — учительница отчаянно почесала раскрасневшийся под колючей шапкой лоб. Повалил снег. Крупные хлопья стали липнуть ей на глаза и брови.

Эссе закончилось. Время вернуться.